Колумнистика

Михаэль Кориц

Лифт для раскаявшихся

21.08.2013

Лифт для раскаявшихся

21.08.2013

В наше время в синагогах часто появляются новые лица. Приходят просто любопытные, интересующиеся. Кто — поглядеть, кто — получить ответ на какой-нибудь вопрос. Для некоторых визит в синагогу остается единственным и неповторимым, для других — нечастым, но регулярным, а некоторые становятся завсегдатаями. Тех, кто приобщается к еврейской жизни (молитве, изучению Торы и исполнению заповедей), называют «бааль-тшува», что в дословном переводе с иврита означает «вернувшийся».


У новичка в еврейской общине возникает немало проблем. Однако в последние десятилетия даже в самой замкнутой общине Меа-Шеарим никого не удивит длинноволосый посетитель в не соответствующей местному дресс-коду одежде. Ему подскажут нужное место для молитвы и постараются не смущать любопытными взглядами. Но есть и другая сторона вопроса: взаимоотношения заинтересовавшегося всерьез иудаизмом еврея с его привычным окружением — с теми, с кем недавно посещали еврейские мероприятия, с удовольствием обсуждали новости Израиля, собирались в веселых компаниях по субботам и праздникам. Жизнь друзей протекала весело и при общем удовольствии от ощущения своей связи с еврейством, что служило неплохим дополнением к прочим житейским радостям и заботам. И вдруг, поначалу фрагментарно, а затем все более последовательно, один из завсегдатаев компании начинает изменяться: иудаизм становится для него не частью досуга, а основой всего жизненного уклада. К числу подобных перемен относятся отказ от привычного меню, строгое соблюдение Шаббата, посещение синагоги вместо привычных посиделок в дружеском кругу. Все это, как правило, порождает определенное напряжение в отношениях между людьми, даже если раньше они были духовно близки друг другу.

В чем же причина такой конфликтности, в какой степени она является неизбежным следствием тех духовных открытий, которые переживает «бааль-тшува»?

Жизнь друзей протекала весело и при общем удовольствии от ощущения своей связи с еврейством, что служило неплохим дополнением к прочим житейским радостям и заботам. И вдруг, поначалу фрагментарно, а затем все более последовательно, один из завсегдатаев компании начинает изменяться: иудаизм становится для него не частью досуга, а основой всего жизненного уклада.
Явление «тшува нашего поколения» во многом уникально. Сам процесс раскаяния и возможность измениться и получить прощение упоминается в Торе еще в связи с именем Каина, раскаявшегося в убийстве Авеля. На протяжении всей еврейской истории было множество примеров раскаянья, но простой смысл слова «тшува» — это возвращение к состоянию «до греха», возвращение к этической еврейской норме, в духе распространенной в еврейской литературе формулы «вернется от своего греха».

Когда же живущим в соответствии с требованиями Торы евреем решает стать наш современник, чаще всего происходит не возращение к себе прежнему и даже не к нормам жизни предыдущего поколения, которое если и смогло сохранить связь с еврейством в период массового отхода от него, то обычно в какой-то ущемленной и даже исковерканной форме. На первый план выходит не личное исправление и не возвращение к себе прежнему, не грешившему, а более глубинный смысл раскаянья: возвращение к Всевышнему. Подобная тшува — процесс совершенно иной, чем у еврея, который до греха был безупречен. У современного бааль-тшувы отсутствуют воспоминания, которые могли бы стать ориентиром в пути. Поэтому он ориентируется по людям и, в намного большей степени, по текстам, которые принимаются им в качестве нормативных.

Пожалуй, лишь в одном эпизоде еврейской истории мы встречаем нечто похожее на современную тшуву. Речь идет о возвращении в лоно иудаизма марранов, евреев Испании и Португалии, несколько поколений бывших христианами по принуждению. Их потомки нашли в себе силы стать полноценными евреями, присоединившись к одной из общин Северной Африки, Турции или Центральной Европы, где им не угрожала инквизиция. Одним из еврейских сюжетов, ставшим достоянием мировой культуры (и оказавшим влияние на формирование русского театра 19-20 веков), является трагическая судьба Уриэля Акосты, описанная в пьесе немецкого драматурга Карла Гуцкова. В этой истории нам сегодня интересен не романтический конфликт личности и общества, а трагедия «текстуальной» тшувы. Акоста, сын португальского католического священника, почувствовал тягу к своим еврейским корням, но в процессе тшувы создал собственную версию иудаизма на основе прилежного чтения Танаха. Когда он приехал в свободные Нидерланды и столкнулся с жизнью местной еврейской общины, конфликт между книжным знанием и практикой оказался для него трагически неразрешимым.

Ныне инквизиция канула в прошлое, информация стала общедоступной, но проблемы, порождаемые книжным знанием жизни, от этого только усугубились.

В «текстуальной тшуве» существует опасность формализации и потери второй, неформальной составляющей. Человек обязан спросить себя: «Стал ли я чувствительнее к окружающим в результате соблюдения заповедей? Очерствел ли я или, напротив, стал более человечным?»
Текст, точнее гипертекст, включающий в себя не только Письменную Тору, но и весь комплекс Устной Торы, занимает важнейшее место в иудаизме. Среди исследователей иудаики с легкой руки Гершома Шолема общепринятым стало понятие «текстоцентризма еврейской тредиции». Действительно, всеобщая грамотность, поддержка и почет, оказываемые в общине знатокам Торы, — неотъемлемая часть еврейской культуры. Но есть в еврействе и противоположные, «антитекстуальные» тенденции. При обсуждении методики разрешения споров о понимании законов Торы право решать дано «священникам, левитам и судье», и это служит основанием для предоставления Устной Торе полномочий на будущие поколения. При определении этих полномочий Тора вносит важную оговорку — про судью, к которому обращаются за решением сложного вопроса, сказано: «который будет в те дни», то есть это должен быть современник людей, задающих вопрос. Принцип этот (расширенный в Устной Торе, как относящийся не только к Сангедрину времен Храма, но и к мудрецам во всех поколениях) ставит авторитет мудрецов прошлых поколений (оставивших свои знания лишь в текстах) ниже специалиста-современника, живущего в одно время с тобой.

Мудрецы предлагают нам образное описание этих двух компонентов: в тексте свитка Торы есть сами буквы, а есть чистое пространство между ними. Без второй составляющей — контекста Торы — свиток оказывается негодным. В Торе есть строго определенные законы, а есть задача, к которой человека должно привести их исполнение: по словам Мидраша Рабба, заповеди даны лишь для того, чтобы очистить и облагородить людей. В «текстуальной тшуве» существует опасность формализации и потери второй, неформальной составляющей. Человек обязан спросить себя: «Стал ли я чувствительнее к окружающим в результате соблюдения заповедей? Очерствел ли я или, напротив, стал более человечным?»

Расшифровывая слово «Тора» как «инструкция», мы подчеркиваем важность ее указаний. Но важность эта проявляется лишь тогда, когда мы вспоминаем о Том, Кто эти инструкции дал. Ведь именно в качестве инструкции Творца эти указания приобретают свой истинный смысл. Представьте себе человека, вошедшего в кабину лифта и внимательно изучающего инструкцию на стене. Он точно знает максимальное количество пассажиров и массу допустимого груза, знает, куда обращаться при поломке и с какого возраста можно самостоятельно пользоваться лифтом. Ему даже известно, что «следует нажать на кнопку нужного этажа». Но пока у него нет желания куда-то подняться, ему никакой этаж и не нужен, ведь в инструкции про это ничего не сказано. Таким может оказаться человек, прошедший «текстуальную тшуву»: даже через много лет учебы он может остаться тем же, кем был, лишь обремененным грузом дополнительных знаний.

Если для самого человека стремление в точности соответствовать букве Закона закрывает совершенствование и гармонизацию внешнего мира и его собственной личности — как на это могут смотреть окружающие?!
Формальная сторона тшувы является и источником напряжения, как внутреннего, так и внешнего. Ведь если для самого человека стремление в точности соответствовать букве Закона закрывает совершенствование и гармонизацию внешнего мира и его собственной личности — как на это могут смотреть окружающие?! Для них действия, содержанием которых, по словам Рамбама, является воспитание высоких духовных качеств, становятся лишь препятствиями, отделяющими человека от его близких.

В законах Торы предусмотрено немало механизмов, направленных на раскрытие ее внутреннего смысла. К этому призывали мудрецы Талмуда, видя в забвении изучающими Тору Того, кто ее дал, причину разрушения Храма. В исправлении этого недостатка состоит посыл учения Баал Шем Това и хасидского движения. Существует немало ответов на вопрос о том, как сделать так, чтобы тшува не была формальной. Методик хватает для всех, лишь бы было желание «воспользоваться лифтом для подъема».

Текстоцентризм современной тшувы лежит в русле других процессов, происходящих в еврейском обществе. Один из важнейших среди этих процессов — снижение роли общины, как единственного центра еврейской жизни. При этом так называемый гипертекст еврейского мира становится доступным практически каждому, что создает новые ресурсы для поддержки духовных поисков человека. Есть в этих процессах немало опасностей, но сама созвучность проблем совершающих тшуву с проблемами еврейского мира в целом дает надежду на продуктивный путь преодоления всех трудностей. 

Автор о себе:

Детство мое выпало на ленинградскую оттепель, поэтому на всю жизнь осталась неприязнь ко всяческим заморозкам и застоям. В 1979 году открыл том Талмуда в переводе с ятями, в попытках разобраться в нем уехал в Иерусалим, где и живу в доме на последней горке по дороге к Храмовой горе. Работаю то программистом, чтобы добиваться нужных результатов, то раввином, чтобы эти результаты не переоценивать. Публицистика  важна для меня не сама по себе, а как необходимая часть познания и возможность диалога с читателем. Поскольку от попыток разобраться все еще не отказался.
 

Мнение  редакции и автора могут не совпадать