Дон Кихот с Тверской

Звезда фильма «Ландыш серебристый» и сериала «Марш Турецкого», но главное –сердце Школы-студии МХАТ. В Москве простились с Игорем Золотовицким.

Столица не сразу приняла высокого, худощавого юношу, вышедшего из поезда «Ташкент – Москва» с поношенным чемоданом в руках и надеждой на поступление в театральный вуз. «Слишком специфический», «не тот говор», «не наш типаж» – вердикты сыпались один за другим, не оставляя ни шанса на успех. Но Игорь Золотовицкий не собирался сдаваться. Он видел во МХАТе свою цитадель, которую обязан был взять штурмом. И на второй раз, в 1979 году, его упорство было вознаграждено. Виктор Монюков разглядел в нем искру живой энергии, и юноша переступил порог театра в Камергерском переулке.

Упорство, проявленное при поступлении, было характерной чертой Игоря Яковлевича. И унаследовал он его от родителей. Его отец Яков Соломонович работал на железной дороге, а мама Софья Григорьевна – в системе общепита. Казалось бы, все это далеко от кулис и софитов, однако влияние матери на формирование актерского таланта сына было огромным. Он учился искусству интонаций, жестов и чтения людей, просто наблюдая за ней в реальной жизни. Еврейская ироничность смешивалась с восточным гостеприимством – и учила «слышать музыку другого языка и чувствовать человека». Все это и стало основой уникального обаяния Игоря Золотовицкого.

Маленьким он обожал смешить людей. В школе он был тем самым клоуном, который мог сорвать урок одной гримасой, но делал это так обаятельно, что учителя прощали ему все. В пятом классе он пришел в школьный театр – и через несколько лет уже твердо знал, что хочет жить на театральных подмостках.

Не поступив во МХАТ с первого раза, Игорь не стал сидеть на шее у родителей. Он пошел работать на местный ремонтный авиазавод. Год у станка стал для него настоящей школой жизни. «Я, между прочим, слесарь третьего разряда!» – с гордостью вспоминал он позже, уже будучи ректором. Работа начиналась в пять утра, руки были в мазуте, а спина ныла от усталости, но именно этот заводской опыт закалил его характер. Он научился ценить труд и понимать людей вне театральной среды, что позже сделало его игру такой живой и настоящей. Ну, а потом он все же прорвался в театр.

Студенческие годы Игоря Золотовицкого, как вспоминал сам маэстро, были похожи на искристую комедию с элементами авантюрного романа. В общаге на Трифоновской ковался круг друзей на всю жизнь, «мхатовская компания», которая позже составила костяк новой творческой элиты театра – Алексей Гуськов, Александр Феклистов, Дмитрий Брусникин, Роман Козак. Они были не просто однокурсниками, а настоящей «бандой», которая днем до изнеможения репетировала этюды, а по вечерам превращала любое застолье в импровизированный капустник. Золотовицкий выделялся среди студентов умением превратить бытовую неурядицу в легендарную театральную байку. Его коронным номером в те годы были «расколы» партнеров: на учебной сцене он умудрялся одним движением брови или едва заметной гримасой заставить коллег по спектаклю давиться от смеха в самый неподходящий момент. При этом он жадно впитывал дух «старого МХАТа» на репетициях Евстигнеева, Невинного и других мэтров. Его студенческие годы сформировали ту самую атмосферу «семейности» и преемственности, которую он позже поддерживал в качестве ректора, сохраняя и на этом посту свой студенческий драйв.

Учеба для Золотовицкого не закончилась выпуском в 1983 году. Практически сразу после окончания он начал играть в труппе ефремовского МХАТа, где продолжил оттачивать мастерство, а в 1989 году вернулся в Школу-студию как педагог. Параллельно, чтобы не закиснуть, играл в Театре имени Станиславского, Пятой студии МХАТ, театре Александра Калягина Et Cetera, легендарном театре-студии «Человек», где создал галерею незабываемых образов, ставших хрестоматийными. Коллеги вспоминали историю со спектакля «Дом», где Игорь Яковлевич играл главную роль. В одной из сцен его герой должен был рассуждать о смысле жизни, и Золотовицкий делал это с такой пронзительной искренностью, что за кулисами наступала мертвая тишина – даже монтировщики переставали греметь декорациями.

Немало случаев из своей театральной биографии вспоминал и сам Золотовицкий. «Однажды у меня отклеились усы прямо посреди монолога, – рассказывал Игорь Яковлевич. – Я их поймал в воздухе, прилепил обратно на лоб и продолжил играть как ни в чем не бывало. Зал лежал от хохота, думая, что это гениальная находка. В этом и есть кайф театра – в живой ошибке».

Живость и самоирония были свойственны Золотовицкому даже в самых сложных ситуациях. «Как только начинаешь воспринимать себя серьезно – все, конец», – рассказывал он в интервью Jewish.ru. Он считал, что как только артист начинает верить в собственную значимость и «бронзоветь», он умирает как творческая единица.

Эта внутренняя установка – не бронзоветь и не принимать себя слишком серьезно – стала стержнем его существования, определяя выбор материала и актерский почерк. К примеру, в кино он никогда не гнался за монументальными, пафосными образами, вместо этого наполнял жизнью самых разных, порой невзрачных персонажей. Его фильмография включает десятки ролей. Дебютировал он в кино в начале 80-х – и по-настоящему раскрылся в культовых картинах Павла Лунгина «Такси-блюз» и «Луна-парк». Зрители полюбили его за роли в сериалах «Пятый угол», «Краткий курс счастливой жизни» и «Марш Турецкого», «Актрисы», «Библиотекарь», «Мосгаз», «Улица Шекспира».

Особое место в жизни Игоря Яковлевича занимала литература. В мире, который стремительно переходил на короткие сообщения, Золотовицкий оставался защитником «длинного чтения». Он обожал Довлатова и Чехова и искренне верил, что человек, который не читает, теряет способность сострадать. Именно эту мысль он пытался донести до своих учеников, считая, что актер без широкого кругозора, понимания литературы и жизни не сможет создать глубокий образ независимо от владения техникой речи. Культура и эрудиция были для него фундаментом профессии.

Заняв в 2013 году пост ректора Школы-студии МХАТ, он без преувеличений стал душой вуза, в котором сочетал мхатовскую дисциплину с абсолютной творческой свободой. Студенты отзывались о нем как о человеке огромного обаяния, чья педагогика строилась на любви: он не ломал индивидуальность, а помогал ей прорасти. Кабинет Игоря Яковлевича никогда не запирался, и студенты шли к нему со всем: от проблем с общежитием до разбитых сердец. Ходила байка, как один первокурсник зашел к нему в кабинет, перепутав двери, и не зная ректора в лицо, начал жаловаться на сломанный кран в общаге. Золотовицкий не выгнал его, а, выслушав, лично позвонил сантехнику: «Слушай, старик, тут будущему Гамлету мыться негде, реши вопрос». Этот подход – личное участие в судьбе каждого студента, приправленное фирменным юмором и мгновенным решением проблемы – был его визитной карточкой.

Казалось, ничто не могло сломить его дух. Даже когда в его жизнь пришла тяжелая болезнь – рак желудка – он не изменил себе. Долгое время он мужественно боролся с недугом, не афишируя страдания, продолжая руководить Школой, решать проблемы учеников и выходить на сцену. Он до последнего оставался «генератором радости», стараясь, чтобы никто не видел его слабости. Поэтому его уход 14 января для многих стал громом среди ясного неба.

В день прощания с маэстро МХТ имени Чехова был наполнен невыносимой тишиной. Сцена, видевшая его триумфы и наполненная его смехом, теперь была местом последнего выхода. Коллеги и ученики стояли плечом к плечу, не скрывая слез. Это была не просто церемония, а молчаливое признание в любви к человеку, который согревал всех своим теплом. «Главное – чтобы после тебя осталось чуть больше тепла. Остальное – суета и титры», – говаривал Игорь Яковлевич, считавший, что счастье не в том, чтобы брать, а в том, чтобы щедро отдавать себя. Он раздал себя без остатка – своим ролям, своим студентам, своему любимому МХАТу, всем нам.