Дива в клетке

Дива из кабаре, она хлопала ресницами на вопросы нацистов – и снабжала бойцов Сопротивления тайными документами. Но попав в Освенцим, Фаня Фенелон пошла на сделку с совестью.

Для Фани Гольдштейн, родившейся в 1908 году в Париже, музыка была призванием. Ее талант проявился рано: уже в десять лет она поступила в консерваторию, а к 17 годам в совершенстве владела и блестящей техникой игры на фортепиано, и разноуровневым вокалом. Получив заветный диплом, она перестала ограничивать себя классикой – взяла звучный псевдоним Фенелон и перешла на джаз. В 30-е карьера взлетела: записи на радио и выступления в лучших джазовых клубах сделали Фаню местной звездой и принесли финансовую независимость.

Она жила свою лучшую жизнь до 1940-го, когда привычный мир парижской богемы рухнул и на смену блеску софитов пришла серость нацистского режима. В том же году не стало отца Фани, Жюля Гольдштейна, а сама она в глазах новой власти превратилась в изгоя – из-за своих еврейских корней. «Я будто рухнула со скалы в море антисемитизма и нацистской пропаганды», – вспоминала певица, объясняя, что переломным моментом для нее было появление Гитлера у Триумфальной арки в 1940 году. «Меня охватило такое омерзение, что я поклялась посвятить жизнь борьбе с этой чумой», – рассказывала она.

Пока братья Фани скрывались – Леонид в эмиграции, а Мишель в глубоком подполье, – она начала свою собственную войну, вступив в ряды французского Сопротивления. Музыка не ушла из жизни Фенелон, но превратилась в функцию, самый надежный инструмент выживания. Артистка продолжала выступать в кабаре, которые теперь были набиты нацистами. Пока оккупанты наслаждались джазом, она вела свою игру: статус звезды позволял Фане находиться там, куда путь другим был заказан.

Эта двойная жизнь требовала абсолютного слуха не только к аккордам, но и к чужим разговорам. Фаня собирала сведения и, по ее воспоминаниям, даже умудрялась фотографировать документы из портфелей захмелевших офицеров вермахта – после она передавала пленки связным Сопротивления. Дважды ее задерживали для допросов, но в итоге отпускали: образ поверхностной дивы из кабаре, на любые вопросы хлопающей ресницами, работал безотказно. Увы, одним майским днем 1943 года «броня легкомыслия» не спасла Фаню – один из членов подпольной ячейки выдал ее гестапо.

Певицу задержали и после нескольких недель допросов перевели в транзитный пункт Дранси, а в январе 1944-го вместе с другими арестованными затолкнули в товарный вагон. Поезд шел на восток, в лагерь смерти Освенцим – место, где музыкальный дар Фани должен был пройти самое страшное испытание.

Путь до лагеря занял трое суток. Удивительно, но в тот момент певица не боялась – сидя на грязном полу холодного вагона, она угощала товарищей по несчастью прихваченным с собой фуа-гра и дорогущим шампанским Louis Roederer Brut. В глубине души жила уверенность: она спасется, ведь немцы боготворят музыку. Но реальность Освенцима обрушилась на Фаню лавиной ужаса. Лютый холод, унизительное бритье наголо и грязь карантинного барака быстро развеяли ее наивные надежды. Музицировать не хотелось. Все изменил случай. Однажды утром польский охранник – капо – выкрикнул: «Кто-нибудь здесь знает партию Чио-Чио-Сан из “Мадам Баттерфляй”?» Фаня отозвалась мгновенно. Вскоре ее привели в чистое теплое помещение, где в рядок сидели опрятно одетые женщины – участницы лагерного оркестра.

Коллективом руководила легендарная Альма Розе. Состав был причудливым: скрипки соседствовали с мандолинами, гитарами и флейтами, а тон задавал одинокий, печальный аккордеон. Инструменты собирали по складам лагеря – их извлекали из груд багажа, оставленного теми, кто ушел прямиком в газовые камеры. Имена этих несчастных, а также подробности жизни в Освенциме Фаня тайком записывала в маленький потрепанный блокнот. Это был ее способ вернуть убитым узникам право на имя.

Оркестр появился по приказу коменданта Рудольфа Хесса: он считал, что под бодрые марши узникам проще ходить строем на изнурительные работы. Фане пришлось освоить аккордеон – громоздкое, презираемое ею «пианино на лямках». Каждое утро, растягивая меха этого «неуклюжего ящика», она видела перед собой вереницу изможденных людей. Фаня понимала всю чудовищную нелепость происходящего: бодрый ритм маршей не давал узникам сил, он лишь помогал отлаживать работу лагерного конвейера.

Впрочем, музыка служила не только фоном для каторжного труда – оркестр скрашивал досуг эсэсовцев и их жен. В своих мемуарах Фаня беспощадно честна: «Мы пошли бы на что угодно, лишь бы угодить нашим хозяевам, нашим убийцам, лишь бы выторговать себе еще один месяц, неделю, еще один день. В том аду жажда жизни разрешала любые моральные дилеммы».

1 ноября 1944-го оркестр перебросили в Берген-Бельзен. Тогда музыка окончательно смолкла – на смену «дисциплинированному ужасу» Освенцима пришли хаос, голод и эпидемии. «Грязные, в истлевших лохмотьях, мы просто ждали смерти от тифа или дизентерии», – писала Фаня. Она уже не вставала с нар, когда в апреле 1945-го в лагерь вошли британские войска. Ее полуживую вынесли из барака на руках. В тот же день Фане дали микрофон, и по лагерному радио на весь Берген-Бельзен зазвучала «Марсельеза». Этот гимн свободы пел голос, в котором почти не осталось жизни.

Едва оправившись от пережитого, 17 мая 1945-го Фаня вернулась в Париж и с облегчением узнала, что ее мама и братья выжили. Но для певицы война не закончилась с подписанием капитуляции, она была одержима желанием своими глазами увидеть крах системы, вынесшей ей приговор. Чтобы попасть в закрытые оккупационные зоны, Фаня устроилась в артистическую труппу, выступавшую перед войсками союзников.

Эти гастроли 1945–1946 годов стали для нее актом личного освобождения. Фаня пела перед американскими и советскими солдатами на нескольких языках, празднуя победу на руинах рейха. «Спустя годы лагерного безмолвия мой голос наконец-то принадлежал только мне. Он больше не выторговывал право на жизнь – просто звучал», – вспоминала Фаня.

По иронии судьбы свою послевоенную жизнь Фенелон связала именно с Восточной Германией – преподавала пение в вузах Лейпцига, Восточного Берлина и Дрездена. «В ГДР все устроено иначе, – объясняла она свой выбор. – Здесь учителя постоянно говорят о нацизме, а школьников возят в концлагеря, чтобы те своими глазами видели следы Катастрофы».

Однако и там ее ждало разочарование. Фаня заметила: официальные лозунги об «антифашизме» жили сами по себе, а люди в быту оставались прежними. Оказалось, что можно возить школьников в концлагеря, но нельзя по приказу сверху заставить их родителей перестать ненавидеть евреев. «Ничего не изменилось», – с горечью признавала певица. Осознав, что «воспитание памяти» в Восточном блоке – лишь формальность, в середине 70-х она вернулась во Францию, чтобы наконец рассказать свою правду. И правда эта оказалась неудобной.

В 1976 году выход мемуаров Фани Sursis pour l'orchestre («Отсрочка для оркестра») спровоцировал настоящий скандал. Книга оказалась слишком жесткой: Фаня разрушила миф о «святом братстве» узников и выставила Альму Розе жестоким диктатором. На артистку обрушился шквал критики, а бывшие подруги по оркестру назвали ее вруньей и предательницей. Но Фенелон твердила: «Музыка может сохранить твою жизнь, но не человечность. Это факт».

В 1980-м история Фани получила мировую известность благодаря фильму «Тянуть время», снятому по ее автобиографии. Даже тогда певица не изменила себе, устроив скандал: она яростно протестовала против съемок в картине Ванессы Редгрейв, поддерживавшей палестинцев. Фенелон проиграла этот спор, но в очередной раз доказала: в гробу она видала голливудский успех и одобрение публики ценой предательства принципов.

Это была ее последняя битва. 19 декабря 1983 года «железная Фаня» скончалась в парижской больнице – болезни сердца и рак добили ее спустя сорок лет после спасения из тифозных бараков. Она часто говорила, что тогда, в 1945-м, выстояла лишь потому, что музыка вытесняла страх. «Мне было не до смерти – я должна была петь», – пожимала плечами певица.